(no subject)
Jun. 11th, 2008 11:02 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
small_dragonНесколько рассказов которые меня задели. Часть 2/2.
Много текста, так что лучше не лезть :)
ПЕСНЬ О МОЕМ СЕРЕБРЕ
Автор - egltina с форума http://medicinform.ru
http://medicinform.ru/index.php?showtopic=2484
(окончание)
…- Значит, говоришь, в Германии меня примут? – Аргентум подмигивает мне.
- Примут. Я думаю, тебе самому будет интересно. Ты знаешь немецкий язык, у Инны там друзья, ну и вообще интересно: новые впечатления, немецкая педантичность…
Естественно, я уговариваю себя, не Аргентума. Надо, Катя, надо, глупая, чтобы он уехал далеко, в Германию, и ты забудешь его, потому что он – чужой. Милый, нужный, добрый, чуткий, все понимающий, в своем полосатом свитере, с рюкзаком или в стильном костюме с ноутбуком в портфеле, улыбчивый, светлый, вечный житель моего сердца!
- Аргентум.
- Эгл. Хорошо – Эглтина.
Никогда мы в нашей институтской компании (всего 5 человек), вечные обитатели ICQ, не называем себя по никам, когда встречаемся в реальности. Такое негласное правило. И привычка. Но сейчас почему-то так. Странно.
- Аргентум… Тебе, наверное, уже пора… И посещения здесь до восьми. Без пяти минут приходит охранник и всех выгоняет.
- Я тебе уже надоел?
- Я этого не говорила.
- Сейчас я уйду. Провожу тебя в палату.
- Лучше я тебя провожу. Не бойся, обратно дойду, не упаду по дороге.
- У меня в палате пакет.
- А я и не заметила! Пошли.
Аргентум выкладывает мне на тумбочку фрукты: ананас, киви, авокадо.
- Я подумал: что тебе такого бы принести? Вовремя вспомнил, что сейчас пост и ты постишься и решил экзотики. Угадал?
- Ну что ты… Ну зачем надо было… Спасибо, огромное спасибо!
Он достает из пакета прозрачную упаковку с крупной, почти черной черешней, настоящей черешней!
- И где же ты ее откопал?
- В земле накопал!
- А если серьезно? Клубнику еще ладно, но черешню!
- Ты недооцениваешь современные супермаркеты.
- Это какой-то крутой супермаркет! – предполагаю я.
Аргентум очень красиво улыбается, словно несколько застенчиво, и глаза у него тоже улыбаются – детские какие-то, милые мои глаза!
- Вот еще тебе, - он протягивает мне диск.
- И что на нем?
- Борис Гребенщиков. “Серебро Господа моего”. Ну ты же хотела послушать.
- Я хотела послушать?
- Да. Уже не хочешь?
Действительно, пять дней тому назад мы встречались всей компанией в институте и мы с Наташей обсуждали творчество Гребенщикова. Я в разговоре заметила, что песня про серебро мне нравится больше всего из его репертуара. Только все как-то не получается ее приобрести.
Значит, Аргентум услышал мою фразу и запомнил. Это очень даже в его традициях.
- Скачал из Инета, с сайта Б.Г., - пояснил он. – А у тебя есть здесь на чем слушать-то? Могу тебе свой плеер пока оставить.
- Есть. Спасибо.
Лучше всего, чтобы он сейчас ушел. Выходим в холл. Я прижимаю ладони к щекам, широко раскрываю глаза, опускаю голову. Лишь бы не заплакать, Господи!
- Ты чего?
- Да ничего… так… нос. Чуть-чуть…
- Что? Болит?
Я не заколола волосы на затылке, и они длинными прядями закрывают мое лицо.
- Давай сядем. Садись.
Опускаюсь на кушетку, рядом с пыльным, раскидистым цветком в кадке.
- Ну, чего с тобой?
Меня нельзя утешать, нельзя жалеть в таком состоянии – у меня это вызывает обратную реакцию. Странно, что Аргентум этого не чувствует. Или он хочет, чтобы я сейчас перед ним разревелась, как маленький обиженный ребенок?
- Я устала просто… Сейчас лягу. Инне, короче, привет. Пусть приходит, вместе приходите в гости. Пока.
- Выздоравливай давай. Держи хвост морковкой.
…Я долго-долго смотрю ему вслед, из окна палаты, судорожно цепляюсь за его длинную тень, прорезавшую по диагонали квадрат больничного двора от ворот до угла корпуса.
Поспешно ревниво отнимаю у наметившихся сумерек веселые полукольца его волос.
Защищаю такой зыбкий, такой бесконечно родной, близкий образ от незаметно подкрадывающихся, спускающихся с неба, сумеречных и тяжелых крон деревьев.
Сегодня Аргентум без машины. Он почему-то редко бывает на машине, в институт ездит на метро. Только если надо кого-то подвести или мы всей компанией собрались на шашлыки или еще куда-нибудь. И никогда он не выпендривается своей иномаркой. Простой, очень простой парень.
Впереди – светофор. Аргентум уменьшился до таких размеров, что легко поместится на моей ладони.
Оглянись! Оглянись, посмотри назад! Найди одно-единственное окно палаты среди других светящихся живых окон вечерней больницы. Одного-единственного человека в нем, впитавшего тебя, Аргентум, до такой степени, что если ты будешь очень счастлив с Инной, я тоже буду очень счастлива. Только одно условие – чтобы ты был не просто счастлив, мой светлоглазый мальчик, а очень-очень счастлив. На меньшее я не согласна.
Мне кажется, что Аргентум оглянулся и ищет меня, одиноко существующую в мире больничных окон. И тогда я отхожу от стекла.
…- А он такой интеллигентный был, играл на аккордеоне, такой воспитанный… И в Москву потом послали, забыла куда точно… - красочно рассказывает любопытная бабулька, очевидно, про красные дни своей молодости.
- Так что ж замуж за него не вышли? – несколько резковато спрашивает худая женщина с птичьим лицом, отрываясь от кроссворда.
- А вот спросите. Дура была. Все Мишку ждала. В Сибири даже когда работала – все ждала. Ленинским орденом наградили, как 100 лет Ленину было… А там политзаключенные в Сиблаге сидели, и вот один, культурный такой был, красивый, борода черная…
Я беру плеер, диск и выхожу в холл. И понимаю, что плеер у меня обычный, CD, а диск – MP3. ну что ж, это дает мне право заплакать по уважительной причине.
- Ну что глаза на мокром месте, поссорились? Это бывает, - Вера Владимировна, неожиданно возникшая из спустившихся сумерек больничного холла, садится рядом со мной.
Мои слезы заметны? Или я всхлипывала?
- Ну, ничего. Не расстраивайся.
- Спасибо. Да все нормально, - я достаю из кармана халата носовой платок.
Мы очень подружились с Верой Владимировной. Замечательная женщина, отличный врач. Наверное, ей еще импонирует, что я тоже медик.
- Очень хороший парень. Очень, - серьезно говорит Вера Владимировна, поглядывая на меня. – То, что надо. Я в людях разбираюсь, Катя.
- Да я не спорю,- отзываюсь я тихо.
Это она мне будет объяснять, что Аргентум – хороший парень! Сказать ей, что ли про Инну?
Инна тоже очень хорошая.
- Заботливый, волнуется. Никак меня не отпускал.
- Вы о чем, Вера Владимировна? Кто не отпускал?
- Он самый. Зашел в ординаторскую, так серьезно – кто лечащий врач? Каков прогноз, отчего возникло, может, препараты нужны редкие? – Вера Владимировна улыбается. – Я его успокоила.
Сдерживаюсь с трудом, чтобы не заплакать с новой силой. Нервы – ни к черту. Истеричка я какая-то стала.
- Тебе нравилось учиться в медучилище? Небось, прогуливала, а? – неожиданно спрашивает Вера Владимировна.
- Обижаете, у меня красный диплом.
- Да? И почему ты не захотела идти дальше, в медицинский? Почему журналистика?
- Да много разных причин. Надо отдельно рассказывать. А пока совмещать получается очень удачно - и первое и второе.
- Значит, не жалеешь, что пошла в журналистику?
- Нет, что вы! Наоборот – то, что надо.
Еще бы, жалеть! У себя на факультете я впервые в жизни 17 сентября увидела Аргентума, окунулась в его ликующие, брызжущие жизнью глаза.
А я еще выбирала и рассуждала: может, пойти на вечернее обучение, а не на заочное? Хотя, наверное, я бы пересеклась с Аргентумом, и, учась не вечернем, но произошло бы это намного позже… А мне так дорог каждый день!
Вера Владимировна уходит. На медицинском посту тускло светит настольная лампа. Из сестринской доносится смех и шум телевизора. Как интересно чувствовать себя в роли пациентки!
- Полуночница, спать иди! – шаркая шлепанцами, в сторону туалета спешит бабулька-соседка. – А по ногам тут дует. Окно что ль открыто где-то? Продует.
Тоже заботливая.
Я бреду в палату. Внезапно вспоминаю, что в моей тумбочке дожидается меня черешня и становится очень радостно.
5
- Филонишь, лентяйка. Вид у тебя вполне здоровый. Бодренькая, похорошела.
- Спасибо, Лизка. Меня завтра выписывают.
- Оно и видно. Ладно, привет, болящая! – Лиза обнимает меня, ставит на стул большой пакет.
- Сама потом все разберешь. Что в холодильник, что сразу…
- Забирай, мне ничего не нужно. Я же сказала: завтра буду дома.
- Да щас прямо, разбежалась. Везла через всю Москву и обратно, да? Типа, бицепсы тренирую…
Лиза – наша староста, и на редкость “саркастическая дама”; так называет ее весь наш курс. У нее отлично получаются разнообразные критические статьи. Не позавидуешь тем, кого Лизка смело препарирует своим отточенным пером.
- Ну, как твой нос? Еще не как у Пиноккио? Это радует.
С набора дежурных фраз о здоровье, погоде и работе, конечно, переходим на личность Аргентума. Лиза все про меня знает.
- Он, конечно, очень клевый и прикольный… И очень добрый, ничего не попишешь. Но – странный. Даже не странный, а рациональный с оттенком цинизма, - серьезно говорит Лиза, пытливо смотря на меня. – С оттенком здорового цинизма, Кать, которым должен обладать каждый нормальный журналист. Чудно как-то с этой Инной вышло…
- Он ее любит.
- Откуда такая уверенность?
- Да видно же, Лиза!
- Угу, а к тебе он как относился? И относится. Нездоровая какая-то забота о тебе, ну, если он, типа, действительно любит свою жену.
- Я не знаю, Лиз, это правда дурацкая ситуация… ничего я уже не знаю. И не хочу ни о чем думать. Голова пухнет. Мне кажется, что Аргентум просто до такой степени добропорядочный и хороший, ну, как настоящее исключение в нашей жизни. Бывает же.
- М-да-а, музейная редкость… Роман о положительно-прекрасном человеке. Ну, просто “Идиот” Достоевского, куда деваться! Идиот с современным прагматичным мышлением.
- То есть?
- То есть, я допускаю, что, может, ты и нравилась Аргентуму… Пусть даже сильно нравилась. И он тебя держал в качестве запасного варианта. А потом на горизонте появилась Инна – не такая простая смертная, как ты. По большому счету, ты, Кать, - есть никто и звать никак. Ловишь мысль? А Инна – круче, у нее папа в Германии, она стажировалась на немецкой волне. Она не дура, не уродина, в конце концов, а очень даже ничего во всех отношениях. И будущее у нее получше твоего будет. Ну, теоретически. Вот наш положительный Аргентум к ней и переметнулся. Я ничего не говорю, он тоже далеко не бедный, но, тем более, они друг другу по статусу больше подходят. Элита, так сказать. Золотая молодёжь, - Лиза улыбается, чтобы рассеять возникшее напряжение, и трясет меня за руку. – Я тут слышала, как они по-испански разговаривали друг с другом, прикалывались.
- Да, испанский это, конечно, - сильно. У них правда очень много общего.
- У них много общего, Катька, - настойчиво повторяет Лиза. Я вижу, что она хочет меня утешить, но не понимает как.
- Кстати, Аргентум – в церковь не ходит, насколько нам с тобой известно! Кто-то там горячо доказывал, что выйдет замуж только за верующего. И – баста. Никаких вариантов.
- Знаешь, Лиз, вот честное слово, - мне впервые плевать – ходит он в церковь или нет. Достаточно того, что просто крещен. А все остальное… Я сама от себя не ожидала. Лиз, понимаешь?
- Да понимаю и очень хорошо…
- А вообще, не обижайся, но по-моему, все, что ты сказала про Инну, про меня – запасной вариант и все такое – это бред. Аргентум совсем не такой. Странно, что ты этого не видишь. Это очевидно.
- Ладно, проехали и забыли, - Лиза неожиданно легко соглашается; видно, что сочувствует. – Но теперь-то ты чего хочешь? Все, поезд уехал. Только если клонировать мужчину своей мечты.
- Да ничего я не хочу. Ничего. Просто теперь жду, когда же он, наконец, уедет в Германию. В аське буду невидимой. И вообще… У меня и правда времени нет. Хвост по тележурналистике ещё с зимы. Не думаю, что Аргентум будет мне часто звонить.
- И тебе станет легче?
- Наверное, станет. Ну и вообще, я рада. Даже нет, спокойна за него. Инна правда подходящая жена.
Лиза хохочет.
- Ты как лисица из басни Крылова. Помнишь, нет? Лисица отказалась от винограда, сказала, что зеленый еще, а он просто высоко рос, и она его не достала. Ладно, - Лиза внезапно становится серьезной. – Не обижайся. Будешь верить, что Инна любит Аргентума больше, чем ты. А он – ее. Это тебя утешит?
…Разумеется, я была приглашена на свадьбу тогда, три месяца назад. Мне пришлось в последний момент настойчиво просится в командировку в Киев, чтобы не присутствовать на торжестве. Кажется, и Аргентум и Инна огорчились, что меня не было.
6
“Доброго время суток, Эгл!
Хорошо, хорошо, не буду – Эглтина. Как ты? Окончательно ушла в подполье? Почему тебя не видно в аське? Ну, и, конечно, когда я звоню, у тебя всегда нет времени достать из кармана мобильник? Или ты его не носишь в кармане? Ладно, короче, - я понимаю, что тебе перезванивать дорого, давай договоримся без обидняков: увидишь мой вызов, набери, пожалуйста, мой номер, когда сможешь говорить, я сброшу и перезвоню. О.К.?
Скучно без всех вас, но жить можно, привыкаю. Инна вновь во всю вещает на своей любимой волне, а я пока в поиске, то есть работаю у ее отца в пиар-службе, пока не определился чего именно хочу. Работа – не бей лежачего и немцы, знаешь, вполне прикольные люди. И особой национальной “педантичности” я пока не заметил. В прошлом письме (оно же первое и последнее, тебе не стыдно, Эгл?) ты интересовалась расположением нашего городка. Бонн, Дюссельдорф, Кёльн – все стоят на Рейне. Западная Германия. В конце недели, с Инной побывали у ее сестры в Лёрре (это городок на границе между Германией и Швейцарией). Ехали через всю Германию, фотки частично высылаю. Потрясные виды! С семьей Инниной сестры ездили в Базель (рядом с ним – Альпы). Далековато, конечно, но решили бывать у них почаще, очень понравилось.
Короче, последнее: в начале июля я приеду в Москву на несколько дней. Надеюсь, все встретимся в прежнем составе. Хотя Наташа, вроде бы, собиралась в это время на море.
От Инны – привет. Разумеется, всех вытащу в гости, только немного обустроимся. Эглтина, не молчи, подай признак жизни! Все остальное – при встрече. Удачи!”
Сижу в электронной почте. Письмо прошло 4 июня, сегодня – 10. только вчера вечером я вернулась с Украины, из Львова. У меня дома нет принтера, но можно распечатать это письмо на работе, носить с собой и часто перечитывать…
Бред какой-то! Не собираюсь я его распечатывать. Обычное письмо друга. Хорошего друга.
Читаю письмо еще раз и еще. Иду разыскивать атлас, хочется посмотреть карту Германии. Кусочек земного шара, где живет теперь такой далекий и такой близкий человек. Работать пиарщиком, наверное, интересно и престижно. Да и в гости к Инниной сестре тоже ездить весело. Ему там хорошо, в Германии. Правда, там здорово, Аргентум?
- Ты есть идешь или нет? Я тебе положила, остынет! – кричит мама из кухни.
- Потом мам.
- Остынет же.
- Ну и пусть. Где у нас атлас мира? Большой такой, красочный.
- Понятия не имею, ищи. Может, дала кому?
- Кому? У нас он был.
Никак не могу найти.
- Тебя Кирилл к телефону.
Я стою на стуле и раздвигаю книги на верхней полке. Говорить неудобно, руки заняты. Прижимаю телефон к плечу. Я знаю, Кирилл спросит насчет завтрашнего похода в зоопарк. И зачем я, дура, согласилась? Обмануть себя хотела. И его заодно. Но вот появилось это письмо из Бонна и я вновь вся, до берегов наполнена им, Аргентумом.
- Извини, пожалуйста, Кирилл. Абсолютно внезапно, как всегда бывает – к подруге надо завтра ехать. Годовщина свадьбы. Я была свидетельницей. Только что узнала. Я же вчера приехала, - вру очень мастерски. – Не обижайся.
Кирилл не обижается, привык.
- Ну, как всегда. А когда точно уже сможешь?
- Ой, пока не знаю. С работой немного разгребусь…
- Понятно. Ладно, буду звонить, и добиваться высочайшей аудиенции.
- Кончай издеваться. Мне и так стыдно, - я смеюсь. – Еще увидимся.
- Надеюсь. Не последний день живем.
- Кирилл!
- Да.
- У тебя нет, случайно, карты Германии?
- Дай подумать… Есть, кажется… политическая. Что, очень нужна?
- Ага. Может, ты мне ее… отсканируешь и пришлешь? Можно? – я на глазах наглею, удивляюсь сама себе. У Кирилла есть сканер дома.
- Пришлю. Сегодня получишь.
- Спасибо тебе огромное, Кирилл! Просто огромное!
Иду есть. За третьей вилкой плова до меня доходит, что можно посмотреть карту в Инете. Торможу фатально. От радости, наверное.
Звонок телефона. Наверное, Кирилл. Скажет, что отсканировал и отослал карту. Или спросит про Интернет. Скажу – компьютер завис. А то стыдно.
Это Лиза. Голос странный, я ее сразу не узнала. Шумно дышит, голос дрожит и истончается.
- Кать, Кать, ты знаешь что… Господи, ты не представляешь!
- Ну чего уже? Ну говори! Что случилось?
- Ка-а-а-тя… Наш Лёша. Лёша погиб… Разбился. Мне сегодня звонила Инна…
- Лиза, подожди… Наш Лёша?
- Да, да, наш Лёша, Господи! Леша Лазарев! Мне Инна звонит, рыдает, я ничего сначала не поняла. Не поверила. Потом ее отец стал говорить… говорит – разбился… насмерть. Вчера…
- Лиза!
- С горы сорвался… не знаю, что там было… Они с Инной поехали в эти… горы… Господи, Альпы. С друзьями-альпинистами. Полезли куда-то там, ну на гору… И у Лёши что-то случилось… Крепление не то… ну, сорвался… Он же впервые. Кать, Господи, я не верю… Сразу насмерть. Наш Лёшка!
Лиза плачет навзрыд.
Я тупо смотрю в тарелку с пловом.
- Лиза, это… не так. Это… Он письмо мне прислал. Я письмо получила от Лёши… Он прилетит в Москву.
Лиза плачет в трубку.
- Лиза, ну как же! Ну… нет…
Лиза что-то кричит мне в ухо. Бросаю трубку.
Иду к компьютеру. Долго не могу войти в почту – пальцы не слушаются.
Письмо Лёши. 4 июня. Сегодня – 10. Ну и что. Письмо-то есть. Он жив, здоров. Он никогда не собирался заниматься альпинизмом. Никогда. Он талантливый журналист, какие Альпы? Бред.
Звонки, звонки. Снова Лиза, потом Наташа… Плач. Говорят – похороны, в Москву, наверное. не повезут, а кто поедет в Бонн?
Я не воспринимаю ничего, мне кажется, что это меня не стало. Я себя по-другому ощущаю, со стороны, как другого человека, совершенно другого. А меня – нет.
7
Брат врубил на всю квартиру “ДДТ”. У него отличное настроение. Собираемся на день рождения к нашему общему знакомому. Я уже погладила свой наряд, и он ждет меня на вешалке, смотрит на свое отражение в большом зеркале.
Волосы еще влажные и непослушные.
- Люди, вы фен не видели?
- Это я у тебя хотела спросить, где фен, - летит голос мамы.
“Виновата она – весна!” – надрывается Шевчук.
Я очень люблю “ДДТ”. Больше, чем “Аквариум”.
- Нашла? Катя, нашла фен?
- Да. Он упал за стиральную машинку.
- Ну вот, кидают везде, никогда на место не уберут. Дверь закройте за мной. Как будете домой ехать, позвоните. Ну, как в электричку сядете.
Ехать на День рождения далеко, за город, в Малаховку. Надо взять с собой плеер, веселей будет.
- Батарейки есть пальчиковые? Мне для плеера, - кричу брату.
- Я у тебя их видел. Ищи лучше.
- Где ж ты у меня их видел?
- В столе.
- А что ты у меня в столе забыл?
- Деньги искал. Нашел, спасибо.
Я молчу.
- Ладно, не парься, да фотоаппарат я взял. Мать сказала – у тебя.
Сажусь на пол перед письменным столом, начинаю рыться в ящиках в поисках батареек. Надо бы порядок навести. Не было времени – сессия вчера только закончилась.
Из цветной папки с рыбами достаю зачем-то старые тетради. Из одной вылетает двойной исписанный лист. В правом углу подписано: “I курс, 3-я группа” и мое имя и фамилия. Проверочная работа по зарубежной литературе! Второй семестр первого курса!
- Ну что, рассада первого курса, готовы на эшафот? – грозно шутил наш педагог по зарубежной литературе. Как же он нас нещадно гонял! Осип Петрович любил свой предмет донельзя. Лиза, на правах пострадавшей от педагога, придумала ему длинное прозвище “Осип охрип, Архип осип”; мы видоизменяли прозвище, как хотелось.
А пострадала наша староста – отличница действительно серьезно: “охрипший Осип” поставил ей тройку на экзамене по зарубежной литературе.
Перед сессией мы, как истинные дружные студенты кооперировались и делили в своей слаженной компании задание (всего нас на курсе было 25 человек, наша компания состояла из пяти). “Осип-Архип” любил проводить после коллоквиумов и семинаров проверочные работы и давать разные индивидуальные задания; к его предмету мы всегда готовились особенно тщательно. В то время мы проходили европейский средневековый эпос и честно поделили между собой все четыре заданные произведения (мне досталось “Песнь о моём Сиде”, Аргентуму – “Песнь о Роланде”, Артуру – “Старшая Эдда”, Лизе – “Песнь о Нибелунгах”, а Наташа должна была читать критические статьи о всех четырех произведениях. Так мы всегда делились заданием по-братски. Затем все собирались, и каждый из “пятерки” подробно рассказывал “свое” произведение остальным. Таким образом, наша компания всегда была прекрасно подготовлена. …Однажды мы все сидели в институтской столовой и обсуждали свои “эпосы”. В сочетании с бутербродами обсуждение шло отлично.
- А я знала и раньше содержание “Нибелунгов”, - заявила тогда Лиза. – Смотрели “Властелин колец”? Ну, вот там почти то же самое. Только заканчивается все горой трупов; по сравнению с фильмом больше пессимизма.
И тут мы заметили Осипа-Архипа, который даже покрылся пятнами от возмущения. Лиза позволила так выражаться о великой “Песне о Нибелунгах”!
Осип запомнил Лизу и на экзамене нарочно стал ей задавать провокационные вопросы, ну, в общем, “валить”.
Лиза после полученной тройки смертельно обиделась на Осипа-Архипа и подала на аппеляцию. Второй раз ей поставили 4, но, наверное, с Осипом Петровичем они навсегда остались заклятыми врагами.
К чему я это вспомнила? Сейчас в нашей компании четверо. Я рассматриваю листки со своей проверочной работой.
Название в кавычках, подчеркнуто красной гелевой ручкой. Ну конечно! Вспоминаю этот день. Мне достался вопрос что-то об особенности испанского эпоса и – “Песнь о моем Сиде”. Еще надо было подробно раскрыть сюжет эпоса. Я отлично знала свое задание и написала много и хорошо, как мне показалось. Следующую лекцию Осип Петрович начал с разбора проверенных работ. Когда он дошел до моей, то покачал головой и странно улыбнулся.
- Интересно… Вообще оригинально. Что-то новое. Конечно, в эпоху раннего Средневековья у людей были такие же финансовые проблемы, как и у нас, но в то же время они успевали вспомнить о государстве, чести и патриотизме.
Я не понимала, о чем он говорит. Осип это заметил.
- Катерина, такая тема вряд ли могла стать темой эпоса.
Он подал мне мою работу, и я увидела, что вместо названия “Песнь о моем Сиде”, я написала “Песнь о моем Серебре”.
Ну не могла я в то время думать о ком-то или о чем-то, кроме Аргентума. Все было пронизано им, моим Серебром. Как прав был Фрейд со своими “говорящими описками” и психическим детерминизмом! Ошибочное действие, вытолкнутое на поверхность из моей области бессознательного.
…И тогда я стала красной, как спелый томат.
Лиза, заглянувшая ко мне в листок, громко сообщила:
- А она имела в виду не деньги.
Я на всякий случай выразительно на нее взглянула и пнула ногой под столом.
Мое Серебро. Мой Аргентум.
…Ухожу в ванну, запираюсь, включаю воду. Чтобы брат ничего не слышал. Я сижу на полу, у стиральной машинки, уткнувшись лицом в колени. Я просто не верю. Не мог ты умереть. Не мог.
Брат стучится в дверь ванной.
- Поплавать что ли решила? Уже выходить надо. Время!
- Иди один, я не поеду.
Брат обдумывает мои слова.
- Ты чего, больная?
- А кто сейчас здоровый?
- Кать, ну ты чё, совсем? Выходи давай! Чё ты там засела? Колготки что ли… порвала? – он волнуется, чувствую.
Если бы колготки! Жизнь порвала. Надвое: до и после Аргентума.
- Выходи, я тебе сказал.
Выбора у меня нет: брат действительно сильно волнуется.
Открываю дверь.
- Я не поеду. Не поеду.
Он удивленно смотрит. Жутковатый у меня вид – веки, распухшие от слез, на щеках – следы размазанной туши, красные пятна на лбу.
- Катька, что случилось-то?
- У меня… друг погиб. Самый хороший.
Молчание длилось очень долго, по крайней мере, мне так показалось.
- И…и кто? Я его знаю?
- Нет. Из института, однокурсник.
- И от чего?
- Разбился. Альпинист.
- У тебя был друг-альпинист?
- Был. Да. Теперь был.
- И как ты узнала? Позвонили сейчас?
- Нет, давно. Он погиб полгода назад. Ты не знаешь. Ты тогда в походе был.
- Полгода?. Ну что теперь… Ну… я тебе очень сочувствую.
- Все, иди, а то опоздаешь.
- Ну… я тебя понимаю. Очень сочувствую, - брат низко опустил голову; это у него признак скорби.
- Езжай, а то опоздаешь.
- Хочешь… я дома останусь? С тобой.
Я понимаю, что брат это спрашивает из вежливости. Конечно, он понимает, что я не соглашусь.
- Да незачем. Иди.
- Ну, все-таки… - бормочет брат, уже в коридоре, вздыхая,и обувая кроссовки.
- Мне одной побыть хочется.
- Ну да… Ну ты… судьба такая. И полгода к тому же…
- Ага. Пока. Поздравь от меня.
Закрываю дверь. Иду в комнату, ложусь на диван, сгребаю с его спинки пыльные мои, забытые мягкие игрушки, утыкаюсь в них лицом.
У меня очень много самых разных мягких игрушек. Больше всего – котов и бегемотов. Самым любимым я всегда даю имена. Некоторым – фамилии. Любимые мои коты и кошки: Эпши, Касюська, Майская Роза, Феликс, Горбач, Жулик, Кузя, Винклер. И бегемоты: Рюша, Серенький, Боря, Роза, Лапка. Всего две игрушки у меня с фамилиями: пуховая ворона Каркарова и слон Тупхен.
О чем это я? Кота Жулика подарил мне Аргентум. Привез из Польши, из Супрасля. Жулик – настоящий польский кот.
Я зарываюсь лицом в игрушки, мне так невыносимо, даже не только плохо, не только одиноко, а невыносимо.
Существует же такое мучительное непередаваемое ощущение, когда определяешь границы своего сознания, а душу словно выворачивает наизнанку, когда чувствуешь, как немеет что-то в сердце, в груди, поднимается к подбородку, давит на глаза изнутри, выходит через слезы – и не приносит облегчения… И говоришь через зубы, раскачиваясь от сердечной боли, не физической, а какой-то еще более сильной, изощренной… И понимаешь, что не выкричать, не выплакать ее, и не поделить, и пусть рядом много верных, хороших друзей, и близких, и родных – но тебе нести ее одной. И как-то выжить с ней вместе.
Одной и не совсем – с Богом. Если бы Его не было, то, наверное, я оказалась бы в психиатрическом стационаре.
Откидываю игрушки, хожу по комнате. Что-то надо делать! Немедленно!
Можно позвонить о.Максиму на мобильный. Сказать еще раз, что в мире умер Аргентум. Веселый, добрый парень со смеющимися глазами. Умер, погиб полгода назад, и я думала, что пережила это, а сегодня… Сегодня мне так плохо и больно, что просто нет сил терпеть. Словно Лёша погиб сейчас, на моих глазах.
…- В течение сорока дней после смерти мы за него молились… - мягко говорит о.Максим. – Будем еще молиться. Как его зовут, напомни.
- Ар… Лёша. Алексей. (Господи, зовут, а не звали, зовут!)
- Алексей, - повторяет батюшка. – Будем молиться; я сначала каждый день его поминал, а потом, признаюсь,забыл, как 40 дней прошло…
- Батюшка, он был очень хороший….
О. Максим молча слушает мои всхлипы.
- Катя, на небесах очень рады хорошим людям. Ты прилежная выпускница воскресной школы и знаешь, что смерть – это метаморфоза, переход в жизнь совсем другую, новую…
- О. Максим, если бы он был жив! Господи, ну за что?!
- Молись за него, - о. Максим глубоко вздыхает и говорит:
- Мои родители расстались, когда я был лет пяти – самый младший из трех братьев. С отцом я всегда поддерживал отношения, мы очень любили друг друга. А его новая семья препятствовала нашим встречам. И я рос и таил обиду на семью отца. Это было непреодолимое препятствие. Я постоянно чувствовал, что его и меня разделяет стена, возведенная его новой женой и детьми.
А когда отец умер – пришло удивительное ощущение, что теперь нам никто не помешает. Папа – весь – мой, как в детстве. И нет никакой другой семьи. Больше нас никто не разлучит. Катя, уловила мою мысль?
- Да, батюшка.
- Я к тому, что твоя молитва ему поможет. И молитва его бедной жены, помоги ей Господи. А небо становится ближе, через такие вот скорби. И смерть приобретает иное качество. И еще, Катя. Может быть, сейчас ты этого не поймешь, не почувствуешь. Это приходит со временем, с духовным возрастанием. Но послушай – Алексей умер, и этот удар был смягчен для тебя до предела. Он погиб вдалеке, в другой стране, он погиб, будучи мужем другой. Если бы Алексей был твоим мужем и вы бы жили рядом – в любви и радости – ты бы этого не перенесла, Катя. Я прав? Не перенесла бы?
Батюшка прав. Я не пережила бы Лёшу.
О. Максим умеет делить скорбь. Хоть чуть-чуть, а легче.
Иду к иконам, как к родным, за помощью.
- Упокой, Господи, душу раба Твоего Алексея. Помяни его во Царствии Твоем, хорошего моего светлого, близорукого мальчика, невыплаканного, серебряного, улыбчивого, отыскавшего для меня спелую черешню ранней весной.
Замечаю, что давно смешал тени вечер; Джой тихо лежит на балконе.
Я брожу по квартире в темноте. Иду в комнату брата, включаю музыкальный центр. ДДТ. И старая песня кажется новой, и красивой и легкой, и обнадеживающей:
Новое сердце взорвется над нами,
Новая жизнь позовет за собой.
И, освещенный седыми богами,
Я, как на праздник, пойду за тобой.
Много текста, так что лучше не лезть :)
ПЕСНЬ О МОЕМ СЕРЕБРЕ
Автор - egltina с форума http://medicinform.ru
http://medicinform.ru/index.php?showtopic=2484
(окончание)
…- Значит, говоришь, в Германии меня примут? – Аргентум подмигивает мне.
- Примут. Я думаю, тебе самому будет интересно. Ты знаешь немецкий язык, у Инны там друзья, ну и вообще интересно: новые впечатления, немецкая педантичность…
Естественно, я уговариваю себя, не Аргентума. Надо, Катя, надо, глупая, чтобы он уехал далеко, в Германию, и ты забудешь его, потому что он – чужой. Милый, нужный, добрый, чуткий, все понимающий, в своем полосатом свитере, с рюкзаком или в стильном костюме с ноутбуком в портфеле, улыбчивый, светлый, вечный житель моего сердца!
- Аргентум.
- Эгл. Хорошо – Эглтина.
Никогда мы в нашей институтской компании (всего 5 человек), вечные обитатели ICQ, не называем себя по никам, когда встречаемся в реальности. Такое негласное правило. И привычка. Но сейчас почему-то так. Странно.
- Аргентум… Тебе, наверное, уже пора… И посещения здесь до восьми. Без пяти минут приходит охранник и всех выгоняет.
- Я тебе уже надоел?
- Я этого не говорила.
- Сейчас я уйду. Провожу тебя в палату.
- Лучше я тебя провожу. Не бойся, обратно дойду, не упаду по дороге.
- У меня в палате пакет.
- А я и не заметила! Пошли.
Аргентум выкладывает мне на тумбочку фрукты: ананас, киви, авокадо.
- Я подумал: что тебе такого бы принести? Вовремя вспомнил, что сейчас пост и ты постишься и решил экзотики. Угадал?
- Ну что ты… Ну зачем надо было… Спасибо, огромное спасибо!
Он достает из пакета прозрачную упаковку с крупной, почти черной черешней, настоящей черешней!
- И где же ты ее откопал?
- В земле накопал!
- А если серьезно? Клубнику еще ладно, но черешню!
- Ты недооцениваешь современные супермаркеты.
- Это какой-то крутой супермаркет! – предполагаю я.
Аргентум очень красиво улыбается, словно несколько застенчиво, и глаза у него тоже улыбаются – детские какие-то, милые мои глаза!
- Вот еще тебе, - он протягивает мне диск.
- И что на нем?
- Борис Гребенщиков. “Серебро Господа моего”. Ну ты же хотела послушать.
- Я хотела послушать?
- Да. Уже не хочешь?
Действительно, пять дней тому назад мы встречались всей компанией в институте и мы с Наташей обсуждали творчество Гребенщикова. Я в разговоре заметила, что песня про серебро мне нравится больше всего из его репертуара. Только все как-то не получается ее приобрести.
Значит, Аргентум услышал мою фразу и запомнил. Это очень даже в его традициях.
- Скачал из Инета, с сайта Б.Г., - пояснил он. – А у тебя есть здесь на чем слушать-то? Могу тебе свой плеер пока оставить.
- Есть. Спасибо.
Лучше всего, чтобы он сейчас ушел. Выходим в холл. Я прижимаю ладони к щекам, широко раскрываю глаза, опускаю голову. Лишь бы не заплакать, Господи!
- Ты чего?
- Да ничего… так… нос. Чуть-чуть…
- Что? Болит?
Я не заколола волосы на затылке, и они длинными прядями закрывают мое лицо.
- Давай сядем. Садись.
Опускаюсь на кушетку, рядом с пыльным, раскидистым цветком в кадке.
- Ну, чего с тобой?
Меня нельзя утешать, нельзя жалеть в таком состоянии – у меня это вызывает обратную реакцию. Странно, что Аргентум этого не чувствует. Или он хочет, чтобы я сейчас перед ним разревелась, как маленький обиженный ребенок?
- Я устала просто… Сейчас лягу. Инне, короче, привет. Пусть приходит, вместе приходите в гости. Пока.
- Выздоравливай давай. Держи хвост морковкой.
…Я долго-долго смотрю ему вслед, из окна палаты, судорожно цепляюсь за его длинную тень, прорезавшую по диагонали квадрат больничного двора от ворот до угла корпуса.
Поспешно ревниво отнимаю у наметившихся сумерек веселые полукольца его волос.
Защищаю такой зыбкий, такой бесконечно родной, близкий образ от незаметно подкрадывающихся, спускающихся с неба, сумеречных и тяжелых крон деревьев.
Сегодня Аргентум без машины. Он почему-то редко бывает на машине, в институт ездит на метро. Только если надо кого-то подвести или мы всей компанией собрались на шашлыки или еще куда-нибудь. И никогда он не выпендривается своей иномаркой. Простой, очень простой парень.
Впереди – светофор. Аргентум уменьшился до таких размеров, что легко поместится на моей ладони.
Оглянись! Оглянись, посмотри назад! Найди одно-единственное окно палаты среди других светящихся живых окон вечерней больницы. Одного-единственного человека в нем, впитавшего тебя, Аргентум, до такой степени, что если ты будешь очень счастлив с Инной, я тоже буду очень счастлива. Только одно условие – чтобы ты был не просто счастлив, мой светлоглазый мальчик, а очень-очень счастлив. На меньшее я не согласна.
Мне кажется, что Аргентум оглянулся и ищет меня, одиноко существующую в мире больничных окон. И тогда я отхожу от стекла.
…- А он такой интеллигентный был, играл на аккордеоне, такой воспитанный… И в Москву потом послали, забыла куда точно… - красочно рассказывает любопытная бабулька, очевидно, про красные дни своей молодости.
- Так что ж замуж за него не вышли? – несколько резковато спрашивает худая женщина с птичьим лицом, отрываясь от кроссворда.
- А вот спросите. Дура была. Все Мишку ждала. В Сибири даже когда работала – все ждала. Ленинским орденом наградили, как 100 лет Ленину было… А там политзаключенные в Сиблаге сидели, и вот один, культурный такой был, красивый, борода черная…
Я беру плеер, диск и выхожу в холл. И понимаю, что плеер у меня обычный, CD, а диск – MP3. ну что ж, это дает мне право заплакать по уважительной причине.
- Ну что глаза на мокром месте, поссорились? Это бывает, - Вера Владимировна, неожиданно возникшая из спустившихся сумерек больничного холла, садится рядом со мной.
Мои слезы заметны? Или я всхлипывала?
- Ну, ничего. Не расстраивайся.
- Спасибо. Да все нормально, - я достаю из кармана халата носовой платок.
Мы очень подружились с Верой Владимировной. Замечательная женщина, отличный врач. Наверное, ей еще импонирует, что я тоже медик.
- Очень хороший парень. Очень, - серьезно говорит Вера Владимировна, поглядывая на меня. – То, что надо. Я в людях разбираюсь, Катя.
- Да я не спорю,- отзываюсь я тихо.
Это она мне будет объяснять, что Аргентум – хороший парень! Сказать ей, что ли про Инну?
Инна тоже очень хорошая.
- Заботливый, волнуется. Никак меня не отпускал.
- Вы о чем, Вера Владимировна? Кто не отпускал?
- Он самый. Зашел в ординаторскую, так серьезно – кто лечащий врач? Каков прогноз, отчего возникло, может, препараты нужны редкие? – Вера Владимировна улыбается. – Я его успокоила.
Сдерживаюсь с трудом, чтобы не заплакать с новой силой. Нервы – ни к черту. Истеричка я какая-то стала.
- Тебе нравилось учиться в медучилище? Небось, прогуливала, а? – неожиданно спрашивает Вера Владимировна.
- Обижаете, у меня красный диплом.
- Да? И почему ты не захотела идти дальше, в медицинский? Почему журналистика?
- Да много разных причин. Надо отдельно рассказывать. А пока совмещать получается очень удачно - и первое и второе.
- Значит, не жалеешь, что пошла в журналистику?
- Нет, что вы! Наоборот – то, что надо.
Еще бы, жалеть! У себя на факультете я впервые в жизни 17 сентября увидела Аргентума, окунулась в его ликующие, брызжущие жизнью глаза.
А я еще выбирала и рассуждала: может, пойти на вечернее обучение, а не на заочное? Хотя, наверное, я бы пересеклась с Аргентумом, и, учась не вечернем, но произошло бы это намного позже… А мне так дорог каждый день!
Вера Владимировна уходит. На медицинском посту тускло светит настольная лампа. Из сестринской доносится смех и шум телевизора. Как интересно чувствовать себя в роли пациентки!
- Полуночница, спать иди! – шаркая шлепанцами, в сторону туалета спешит бабулька-соседка. – А по ногам тут дует. Окно что ль открыто где-то? Продует.
Тоже заботливая.
Я бреду в палату. Внезапно вспоминаю, что в моей тумбочке дожидается меня черешня и становится очень радостно.
5
- Филонишь, лентяйка. Вид у тебя вполне здоровый. Бодренькая, похорошела.
- Спасибо, Лизка. Меня завтра выписывают.
- Оно и видно. Ладно, привет, болящая! – Лиза обнимает меня, ставит на стул большой пакет.
- Сама потом все разберешь. Что в холодильник, что сразу…
- Забирай, мне ничего не нужно. Я же сказала: завтра буду дома.
- Да щас прямо, разбежалась. Везла через всю Москву и обратно, да? Типа, бицепсы тренирую…
Лиза – наша староста, и на редкость “саркастическая дама”; так называет ее весь наш курс. У нее отлично получаются разнообразные критические статьи. Не позавидуешь тем, кого Лизка смело препарирует своим отточенным пером.
- Ну, как твой нос? Еще не как у Пиноккио? Это радует.
С набора дежурных фраз о здоровье, погоде и работе, конечно, переходим на личность Аргентума. Лиза все про меня знает.
- Он, конечно, очень клевый и прикольный… И очень добрый, ничего не попишешь. Но – странный. Даже не странный, а рациональный с оттенком цинизма, - серьезно говорит Лиза, пытливо смотря на меня. – С оттенком здорового цинизма, Кать, которым должен обладать каждый нормальный журналист. Чудно как-то с этой Инной вышло…
- Он ее любит.
- Откуда такая уверенность?
- Да видно же, Лиза!
- Угу, а к тебе он как относился? И относится. Нездоровая какая-то забота о тебе, ну, если он, типа, действительно любит свою жену.
- Я не знаю, Лиз, это правда дурацкая ситуация… ничего я уже не знаю. И не хочу ни о чем думать. Голова пухнет. Мне кажется, что Аргентум просто до такой степени добропорядочный и хороший, ну, как настоящее исключение в нашей жизни. Бывает же.
- М-да-а, музейная редкость… Роман о положительно-прекрасном человеке. Ну, просто “Идиот” Достоевского, куда деваться! Идиот с современным прагматичным мышлением.
- То есть?
- То есть, я допускаю, что, может, ты и нравилась Аргентуму… Пусть даже сильно нравилась. И он тебя держал в качестве запасного варианта. А потом на горизонте появилась Инна – не такая простая смертная, как ты. По большому счету, ты, Кать, - есть никто и звать никак. Ловишь мысль? А Инна – круче, у нее папа в Германии, она стажировалась на немецкой волне. Она не дура, не уродина, в конце концов, а очень даже ничего во всех отношениях. И будущее у нее получше твоего будет. Ну, теоретически. Вот наш положительный Аргентум к ней и переметнулся. Я ничего не говорю, он тоже далеко не бедный, но, тем более, они друг другу по статусу больше подходят. Элита, так сказать. Золотая молодёжь, - Лиза улыбается, чтобы рассеять возникшее напряжение, и трясет меня за руку. – Я тут слышала, как они по-испански разговаривали друг с другом, прикалывались.
- Да, испанский это, конечно, - сильно. У них правда очень много общего.
- У них много общего, Катька, - настойчиво повторяет Лиза. Я вижу, что она хочет меня утешить, но не понимает как.
- Кстати, Аргентум – в церковь не ходит, насколько нам с тобой известно! Кто-то там горячо доказывал, что выйдет замуж только за верующего. И – баста. Никаких вариантов.
- Знаешь, Лиз, вот честное слово, - мне впервые плевать – ходит он в церковь или нет. Достаточно того, что просто крещен. А все остальное… Я сама от себя не ожидала. Лиз, понимаешь?
- Да понимаю и очень хорошо…
- А вообще, не обижайся, но по-моему, все, что ты сказала про Инну, про меня – запасной вариант и все такое – это бред. Аргентум совсем не такой. Странно, что ты этого не видишь. Это очевидно.
- Ладно, проехали и забыли, - Лиза неожиданно легко соглашается; видно, что сочувствует. – Но теперь-то ты чего хочешь? Все, поезд уехал. Только если клонировать мужчину своей мечты.
- Да ничего я не хочу. Ничего. Просто теперь жду, когда же он, наконец, уедет в Германию. В аське буду невидимой. И вообще… У меня и правда времени нет. Хвост по тележурналистике ещё с зимы. Не думаю, что Аргентум будет мне часто звонить.
- И тебе станет легче?
- Наверное, станет. Ну и вообще, я рада. Даже нет, спокойна за него. Инна правда подходящая жена.
Лиза хохочет.
- Ты как лисица из басни Крылова. Помнишь, нет? Лисица отказалась от винограда, сказала, что зеленый еще, а он просто высоко рос, и она его не достала. Ладно, - Лиза внезапно становится серьезной. – Не обижайся. Будешь верить, что Инна любит Аргентума больше, чем ты. А он – ее. Это тебя утешит?
…Разумеется, я была приглашена на свадьбу тогда, три месяца назад. Мне пришлось в последний момент настойчиво просится в командировку в Киев, чтобы не присутствовать на торжестве. Кажется, и Аргентум и Инна огорчились, что меня не было.
6
“Доброго время суток, Эгл!
Хорошо, хорошо, не буду – Эглтина. Как ты? Окончательно ушла в подполье? Почему тебя не видно в аське? Ну, и, конечно, когда я звоню, у тебя всегда нет времени достать из кармана мобильник? Или ты его не носишь в кармане? Ладно, короче, - я понимаю, что тебе перезванивать дорого, давай договоримся без обидняков: увидишь мой вызов, набери, пожалуйста, мой номер, когда сможешь говорить, я сброшу и перезвоню. О.К.?
Скучно без всех вас, но жить можно, привыкаю. Инна вновь во всю вещает на своей любимой волне, а я пока в поиске, то есть работаю у ее отца в пиар-службе, пока не определился чего именно хочу. Работа – не бей лежачего и немцы, знаешь, вполне прикольные люди. И особой национальной “педантичности” я пока не заметил. В прошлом письме (оно же первое и последнее, тебе не стыдно, Эгл?) ты интересовалась расположением нашего городка. Бонн, Дюссельдорф, Кёльн – все стоят на Рейне. Западная Германия. В конце недели, с Инной побывали у ее сестры в Лёрре (это городок на границе между Германией и Швейцарией). Ехали через всю Германию, фотки частично высылаю. Потрясные виды! С семьей Инниной сестры ездили в Базель (рядом с ним – Альпы). Далековато, конечно, но решили бывать у них почаще, очень понравилось.
Короче, последнее: в начале июля я приеду в Москву на несколько дней. Надеюсь, все встретимся в прежнем составе. Хотя Наташа, вроде бы, собиралась в это время на море.
От Инны – привет. Разумеется, всех вытащу в гости, только немного обустроимся. Эглтина, не молчи, подай признак жизни! Все остальное – при встрече. Удачи!”
Сижу в электронной почте. Письмо прошло 4 июня, сегодня – 10. только вчера вечером я вернулась с Украины, из Львова. У меня дома нет принтера, но можно распечатать это письмо на работе, носить с собой и часто перечитывать…
Бред какой-то! Не собираюсь я его распечатывать. Обычное письмо друга. Хорошего друга.
Читаю письмо еще раз и еще. Иду разыскивать атлас, хочется посмотреть карту Германии. Кусочек земного шара, где живет теперь такой далекий и такой близкий человек. Работать пиарщиком, наверное, интересно и престижно. Да и в гости к Инниной сестре тоже ездить весело. Ему там хорошо, в Германии. Правда, там здорово, Аргентум?
- Ты есть идешь или нет? Я тебе положила, остынет! – кричит мама из кухни.
- Потом мам.
- Остынет же.
- Ну и пусть. Где у нас атлас мира? Большой такой, красочный.
- Понятия не имею, ищи. Может, дала кому?
- Кому? У нас он был.
Никак не могу найти.
- Тебя Кирилл к телефону.
Я стою на стуле и раздвигаю книги на верхней полке. Говорить неудобно, руки заняты. Прижимаю телефон к плечу. Я знаю, Кирилл спросит насчет завтрашнего похода в зоопарк. И зачем я, дура, согласилась? Обмануть себя хотела. И его заодно. Но вот появилось это письмо из Бонна и я вновь вся, до берегов наполнена им, Аргентумом.
- Извини, пожалуйста, Кирилл. Абсолютно внезапно, как всегда бывает – к подруге надо завтра ехать. Годовщина свадьбы. Я была свидетельницей. Только что узнала. Я же вчера приехала, - вру очень мастерски. – Не обижайся.
Кирилл не обижается, привык.
- Ну, как всегда. А когда точно уже сможешь?
- Ой, пока не знаю. С работой немного разгребусь…
- Понятно. Ладно, буду звонить, и добиваться высочайшей аудиенции.
- Кончай издеваться. Мне и так стыдно, - я смеюсь. – Еще увидимся.
- Надеюсь. Не последний день живем.
- Кирилл!
- Да.
- У тебя нет, случайно, карты Германии?
- Дай подумать… Есть, кажется… политическая. Что, очень нужна?
- Ага. Может, ты мне ее… отсканируешь и пришлешь? Можно? – я на глазах наглею, удивляюсь сама себе. У Кирилла есть сканер дома.
- Пришлю. Сегодня получишь.
- Спасибо тебе огромное, Кирилл! Просто огромное!
Иду есть. За третьей вилкой плова до меня доходит, что можно посмотреть карту в Инете. Торможу фатально. От радости, наверное.
Звонок телефона. Наверное, Кирилл. Скажет, что отсканировал и отослал карту. Или спросит про Интернет. Скажу – компьютер завис. А то стыдно.
Это Лиза. Голос странный, я ее сразу не узнала. Шумно дышит, голос дрожит и истончается.
- Кать, Кать, ты знаешь что… Господи, ты не представляешь!
- Ну чего уже? Ну говори! Что случилось?
- Ка-а-а-тя… Наш Лёша. Лёша погиб… Разбился. Мне сегодня звонила Инна…
- Лиза, подожди… Наш Лёша?
- Да, да, наш Лёша, Господи! Леша Лазарев! Мне Инна звонит, рыдает, я ничего сначала не поняла. Не поверила. Потом ее отец стал говорить… говорит – разбился… насмерть. Вчера…
- Лиза!
- С горы сорвался… не знаю, что там было… Они с Инной поехали в эти… горы… Господи, Альпы. С друзьями-альпинистами. Полезли куда-то там, ну на гору… И у Лёши что-то случилось… Крепление не то… ну, сорвался… Он же впервые. Кать, Господи, я не верю… Сразу насмерть. Наш Лёшка!
Лиза плачет навзрыд.
Я тупо смотрю в тарелку с пловом.
- Лиза, это… не так. Это… Он письмо мне прислал. Я письмо получила от Лёши… Он прилетит в Москву.
Лиза плачет в трубку.
- Лиза, ну как же! Ну… нет…
Лиза что-то кричит мне в ухо. Бросаю трубку.
Иду к компьютеру. Долго не могу войти в почту – пальцы не слушаются.
Письмо Лёши. 4 июня. Сегодня – 10. Ну и что. Письмо-то есть. Он жив, здоров. Он никогда не собирался заниматься альпинизмом. Никогда. Он талантливый журналист, какие Альпы? Бред.
Звонки, звонки. Снова Лиза, потом Наташа… Плач. Говорят – похороны, в Москву, наверное. не повезут, а кто поедет в Бонн?
Я не воспринимаю ничего, мне кажется, что это меня не стало. Я себя по-другому ощущаю, со стороны, как другого человека, совершенно другого. А меня – нет.
7
Брат врубил на всю квартиру “ДДТ”. У него отличное настроение. Собираемся на день рождения к нашему общему знакомому. Я уже погладила свой наряд, и он ждет меня на вешалке, смотрит на свое отражение в большом зеркале.
Волосы еще влажные и непослушные.
- Люди, вы фен не видели?
- Это я у тебя хотела спросить, где фен, - летит голос мамы.
“Виновата она – весна!” – надрывается Шевчук.
Я очень люблю “ДДТ”. Больше, чем “Аквариум”.
- Нашла? Катя, нашла фен?
- Да. Он упал за стиральную машинку.
- Ну вот, кидают везде, никогда на место не уберут. Дверь закройте за мной. Как будете домой ехать, позвоните. Ну, как в электричку сядете.
Ехать на День рождения далеко, за город, в Малаховку. Надо взять с собой плеер, веселей будет.
- Батарейки есть пальчиковые? Мне для плеера, - кричу брату.
- Я у тебя их видел. Ищи лучше.
- Где ж ты у меня их видел?
- В столе.
- А что ты у меня в столе забыл?
- Деньги искал. Нашел, спасибо.
Я молчу.
- Ладно, не парься, да фотоаппарат я взял. Мать сказала – у тебя.
Сажусь на пол перед письменным столом, начинаю рыться в ящиках в поисках батареек. Надо бы порядок навести. Не было времени – сессия вчера только закончилась.
Из цветной папки с рыбами достаю зачем-то старые тетради. Из одной вылетает двойной исписанный лист. В правом углу подписано: “I курс, 3-я группа” и мое имя и фамилия. Проверочная работа по зарубежной литературе! Второй семестр первого курса!
- Ну что, рассада первого курса, готовы на эшафот? – грозно шутил наш педагог по зарубежной литературе. Как же он нас нещадно гонял! Осип Петрович любил свой предмет донельзя. Лиза, на правах пострадавшей от педагога, придумала ему длинное прозвище “Осип охрип, Архип осип”; мы видоизменяли прозвище, как хотелось.
А пострадала наша староста – отличница действительно серьезно: “охрипший Осип” поставил ей тройку на экзамене по зарубежной литературе.
Перед сессией мы, как истинные дружные студенты кооперировались и делили в своей слаженной компании задание (всего нас на курсе было 25 человек, наша компания состояла из пяти). “Осип-Архип” любил проводить после коллоквиумов и семинаров проверочные работы и давать разные индивидуальные задания; к его предмету мы всегда готовились особенно тщательно. В то время мы проходили европейский средневековый эпос и честно поделили между собой все четыре заданные произведения (мне досталось “Песнь о моём Сиде”, Аргентуму – “Песнь о Роланде”, Артуру – “Старшая Эдда”, Лизе – “Песнь о Нибелунгах”, а Наташа должна была читать критические статьи о всех четырех произведениях. Так мы всегда делились заданием по-братски. Затем все собирались, и каждый из “пятерки” подробно рассказывал “свое” произведение остальным. Таким образом, наша компания всегда была прекрасно подготовлена. …Однажды мы все сидели в институтской столовой и обсуждали свои “эпосы”. В сочетании с бутербродами обсуждение шло отлично.
- А я знала и раньше содержание “Нибелунгов”, - заявила тогда Лиза. – Смотрели “Властелин колец”? Ну, вот там почти то же самое. Только заканчивается все горой трупов; по сравнению с фильмом больше пессимизма.
И тут мы заметили Осипа-Архипа, который даже покрылся пятнами от возмущения. Лиза позволила так выражаться о великой “Песне о Нибелунгах”!
Осип запомнил Лизу и на экзамене нарочно стал ей задавать провокационные вопросы, ну, в общем, “валить”.
Лиза после полученной тройки смертельно обиделась на Осипа-Архипа и подала на аппеляцию. Второй раз ей поставили 4, но, наверное, с Осипом Петровичем они навсегда остались заклятыми врагами.
К чему я это вспомнила? Сейчас в нашей компании четверо. Я рассматриваю листки со своей проверочной работой.
Название в кавычках, подчеркнуто красной гелевой ручкой. Ну конечно! Вспоминаю этот день. Мне достался вопрос что-то об особенности испанского эпоса и – “Песнь о моем Сиде”. Еще надо было подробно раскрыть сюжет эпоса. Я отлично знала свое задание и написала много и хорошо, как мне показалось. Следующую лекцию Осип Петрович начал с разбора проверенных работ. Когда он дошел до моей, то покачал головой и странно улыбнулся.
- Интересно… Вообще оригинально. Что-то новое. Конечно, в эпоху раннего Средневековья у людей были такие же финансовые проблемы, как и у нас, но в то же время они успевали вспомнить о государстве, чести и патриотизме.
Я не понимала, о чем он говорит. Осип это заметил.
- Катерина, такая тема вряд ли могла стать темой эпоса.
Он подал мне мою работу, и я увидела, что вместо названия “Песнь о моем Сиде”, я написала “Песнь о моем Серебре”.
Ну не могла я в то время думать о ком-то или о чем-то, кроме Аргентума. Все было пронизано им, моим Серебром. Как прав был Фрейд со своими “говорящими описками” и психическим детерминизмом! Ошибочное действие, вытолкнутое на поверхность из моей области бессознательного.
…И тогда я стала красной, как спелый томат.
Лиза, заглянувшая ко мне в листок, громко сообщила:
- А она имела в виду не деньги.
Я на всякий случай выразительно на нее взглянула и пнула ногой под столом.
Мое Серебро. Мой Аргентум.
…Ухожу в ванну, запираюсь, включаю воду. Чтобы брат ничего не слышал. Я сижу на полу, у стиральной машинки, уткнувшись лицом в колени. Я просто не верю. Не мог ты умереть. Не мог.
Брат стучится в дверь ванной.
- Поплавать что ли решила? Уже выходить надо. Время!
- Иди один, я не поеду.
Брат обдумывает мои слова.
- Ты чего, больная?
- А кто сейчас здоровый?
- Кать, ну ты чё, совсем? Выходи давай! Чё ты там засела? Колготки что ли… порвала? – он волнуется, чувствую.
Если бы колготки! Жизнь порвала. Надвое: до и после Аргентума.
- Выходи, я тебе сказал.
Выбора у меня нет: брат действительно сильно волнуется.
Открываю дверь.
- Я не поеду. Не поеду.
Он удивленно смотрит. Жутковатый у меня вид – веки, распухшие от слез, на щеках – следы размазанной туши, красные пятна на лбу.
- Катька, что случилось-то?
- У меня… друг погиб. Самый хороший.
Молчание длилось очень долго, по крайней мере, мне так показалось.
- И…и кто? Я его знаю?
- Нет. Из института, однокурсник.
- И от чего?
- Разбился. Альпинист.
- У тебя был друг-альпинист?
- Был. Да. Теперь был.
- И как ты узнала? Позвонили сейчас?
- Нет, давно. Он погиб полгода назад. Ты не знаешь. Ты тогда в походе был.
- Полгода?. Ну что теперь… Ну… я тебе очень сочувствую.
- Все, иди, а то опоздаешь.
- Ну… я тебя понимаю. Очень сочувствую, - брат низко опустил голову; это у него признак скорби.
- Езжай, а то опоздаешь.
- Хочешь… я дома останусь? С тобой.
Я понимаю, что брат это спрашивает из вежливости. Конечно, он понимает, что я не соглашусь.
- Да незачем. Иди.
- Ну, все-таки… - бормочет брат, уже в коридоре, вздыхая,и обувая кроссовки.
- Мне одной побыть хочется.
- Ну да… Ну ты… судьба такая. И полгода к тому же…
- Ага. Пока. Поздравь от меня.
Закрываю дверь. Иду в комнату, ложусь на диван, сгребаю с его спинки пыльные мои, забытые мягкие игрушки, утыкаюсь в них лицом.
У меня очень много самых разных мягких игрушек. Больше всего – котов и бегемотов. Самым любимым я всегда даю имена. Некоторым – фамилии. Любимые мои коты и кошки: Эпши, Касюська, Майская Роза, Феликс, Горбач, Жулик, Кузя, Винклер. И бегемоты: Рюша, Серенький, Боря, Роза, Лапка. Всего две игрушки у меня с фамилиями: пуховая ворона Каркарова и слон Тупхен.
О чем это я? Кота Жулика подарил мне Аргентум. Привез из Польши, из Супрасля. Жулик – настоящий польский кот.
Я зарываюсь лицом в игрушки, мне так невыносимо, даже не только плохо, не только одиноко, а невыносимо.
Существует же такое мучительное непередаваемое ощущение, когда определяешь границы своего сознания, а душу словно выворачивает наизнанку, когда чувствуешь, как немеет что-то в сердце, в груди, поднимается к подбородку, давит на глаза изнутри, выходит через слезы – и не приносит облегчения… И говоришь через зубы, раскачиваясь от сердечной боли, не физической, а какой-то еще более сильной, изощренной… И понимаешь, что не выкричать, не выплакать ее, и не поделить, и пусть рядом много верных, хороших друзей, и близких, и родных – но тебе нести ее одной. И как-то выжить с ней вместе.
Одной и не совсем – с Богом. Если бы Его не было, то, наверное, я оказалась бы в психиатрическом стационаре.
Откидываю игрушки, хожу по комнате. Что-то надо делать! Немедленно!
Можно позвонить о.Максиму на мобильный. Сказать еще раз, что в мире умер Аргентум. Веселый, добрый парень со смеющимися глазами. Умер, погиб полгода назад, и я думала, что пережила это, а сегодня… Сегодня мне так плохо и больно, что просто нет сил терпеть. Словно Лёша погиб сейчас, на моих глазах.
…- В течение сорока дней после смерти мы за него молились… - мягко говорит о.Максим. – Будем еще молиться. Как его зовут, напомни.
- Ар… Лёша. Алексей. (Господи, зовут, а не звали, зовут!)
- Алексей, - повторяет батюшка. – Будем молиться; я сначала каждый день его поминал, а потом, признаюсь,забыл, как 40 дней прошло…
- Батюшка, он был очень хороший….
О. Максим молча слушает мои всхлипы.
- Катя, на небесах очень рады хорошим людям. Ты прилежная выпускница воскресной школы и знаешь, что смерть – это метаморфоза, переход в жизнь совсем другую, новую…
- О. Максим, если бы он был жив! Господи, ну за что?!
- Молись за него, - о. Максим глубоко вздыхает и говорит:
- Мои родители расстались, когда я был лет пяти – самый младший из трех братьев. С отцом я всегда поддерживал отношения, мы очень любили друг друга. А его новая семья препятствовала нашим встречам. И я рос и таил обиду на семью отца. Это было непреодолимое препятствие. Я постоянно чувствовал, что его и меня разделяет стена, возведенная его новой женой и детьми.
А когда отец умер – пришло удивительное ощущение, что теперь нам никто не помешает. Папа – весь – мой, как в детстве. И нет никакой другой семьи. Больше нас никто не разлучит. Катя, уловила мою мысль?
- Да, батюшка.
- Я к тому, что твоя молитва ему поможет. И молитва его бедной жены, помоги ей Господи. А небо становится ближе, через такие вот скорби. И смерть приобретает иное качество. И еще, Катя. Может быть, сейчас ты этого не поймешь, не почувствуешь. Это приходит со временем, с духовным возрастанием. Но послушай – Алексей умер, и этот удар был смягчен для тебя до предела. Он погиб вдалеке, в другой стране, он погиб, будучи мужем другой. Если бы Алексей был твоим мужем и вы бы жили рядом – в любви и радости – ты бы этого не перенесла, Катя. Я прав? Не перенесла бы?
Батюшка прав. Я не пережила бы Лёшу.
О. Максим умеет делить скорбь. Хоть чуть-чуть, а легче.
Иду к иконам, как к родным, за помощью.
- Упокой, Господи, душу раба Твоего Алексея. Помяни его во Царствии Твоем, хорошего моего светлого, близорукого мальчика, невыплаканного, серебряного, улыбчивого, отыскавшего для меня спелую черешню ранней весной.
Замечаю, что давно смешал тени вечер; Джой тихо лежит на балконе.
Я брожу по квартире в темноте. Иду в комнату брата, включаю музыкальный центр. ДДТ. И старая песня кажется новой, и красивой и легкой, и обнадеживающей:
Новое сердце взорвется над нами,
Новая жизнь позовет за собой.
И, освещенный седыми богами,
Я, как на праздник, пойду за тобой.
